Генри VII — академическая вражда и не только

Как я уже упоминала раньше, вокруг кормушки с королевскими милостями при дворе Генри VII шла беспощадная борьба, в которой никто не мог быть уверен, что его не потеснят. Именно в такой ситуации обнаружил себя уже упоминавшийся здесь (в связи с осадой папы Юлиуса II на предмет диспенсации для брака принца Гарри и Катарины Арагонской) кардинал Адриано Кастеллеси, которого в делах стал всё больше и больше заменять рекомендованный папой Сильвестро де Гигли. Кастеллеси некоторое время побесился, а потом взорвал бомбу, представив Ричарду Фоксу доказательства, что папская лицензия клерикальному дипломату Роберту Шербурну, делавшая того епископом Сен-Дэвидса, была поддельной. Фокс изучил лицензию и согласился, что да, это подделка. «Гигли – умелый фальсификатор», — победоносно усмехнулся Кастеллеси, который был с Фоксом в хороших отношениях.

St Davids Cathedral

Разумеется, Фокс доложил о случившемся королю, от чего его величество чуть удар не хватил. Если Гигли подделал один документ и это стало известно, то и прочие доставленные им документы теряли кредибильность. Это ничего, что сам Генри VII прятал козыри в обоих рукавах – секретный отказ принца Гарри жениться на Катарине Арагонской в одном, и диспенсацию на этот брак в другом. Но сам факт, что из-за свары между его собственными дипломатами важнейшие политические документы публично стали подозрительными – это выбешивало.

Естественно, первой реакцией короля было желание свернуть шею именно Кастеллеси, который заварил кашу явно из незамутненного желания надавать конкуренту по ушам, ославив его мошенником. И нет, ни о благе короля, ни вообще о том, к чему приведет его выпад, Кастеллеси не задумывался. А привел его выпад к тому, что два в своем роде столпа исполнительной власти в королевстве, Фокс и Ворхэм, решительно рассорились. Ворхэм, как архиепископ Кентерберийский, не мог и не хотел себе позволить выступить против Гигли, который был родичем самого папы Юлиуса II, который очень ревностно продвигал своих родных и близких если и не на теплые (временами они становились откровенно горячими), то на значимые позиции. Фокс же ставил на Кастеллеси, хотя тот именно в Риме был на данный момент бесполезен, потому что являлся ставленником предыдущего папы, Борджиа, которого нынешний папа ненавидел как чуму.

Тем не менее, Генри VII сдержал свое по-человечески понятное желание отпинать Кастеллеси, и даже решил, что всё к лучшему. Он вообще никогда не полагался на мнение или сведения, исходящие от одного человека. Возможно, два враждующих дипломата тоже могли бы ему пригодиться, хотя для того, чтобы извлечь пользу от этой вражды, королю было нужно слегка потроллить папу Юлиуса, с которым, вообще-то, подобные игры были небезопасны. Дело в том, что Юлиус II был из пап, видевших себя главной силой, управляющей Европой и делами европейских королей и герцогов. В этом отношении он слегка отличался от предыдущего папы Александра VI (не будем считать Пия III, который ничем не отличился за тот короткий срок, в течение которого он занимал Святейший престол). Александр VI был не столько заинтересован политикой как таковой, сколько старался превратить всё, до чего мог дотянуться, в империю Борджиа.

Юлиус II же, со своей стороны, имел более масштабные амбиции. И конкретно Генри VII он раздражал своим вмешательством в дела итальянских финансовых домов, с которыми английский король был давно в самых сердечных отношениях. Папа также куксился на Венецию, которая сделала себя мощнейшей торговой империей, и с которой, опять же, Генри VII вел свои дела, вмешательство в которые со стороны клерикальных властей были ему совсем не желательны.

Главным яблоком раздора между папской властью и властью Венеции был, конечно, вопрос о крестовом походе. Не секрет, что каждый такой поход укреплял власть пап. Не секрет также, что торговая империя Венеции отнюдь не жаждала тех последствий, к которым привели бы крестовый поход и война. Не говоря о том, что Юлиус II, имея на уме свои планы, деятельно хлопотал в сторону союза Габсбургов, Испании и Франции против Венеции, что мешало тонким политическим играм англичан. Были, впрочем, и менее субтильные конфликты – в 1505 году Юлиус II посулил любые индульгенции любому, кто перехватит английскую карраку Sovereign, с грузом и командой. Тогда дело закончилось ничем, у папы просто не было ресурсов справиться с англичанами, но раздраженный, хотя и вежливый обмен посланиями между Юлиусом II и Генри VII состоялся.

В общем, выходка Кастеллеси вполне могла быть использована в большой политике, если учесть, что кардинал был когда-то личным секретарем Александра VI, и в этом качестве имел хорошие связи в Венеции, которая тогда была союзником Борджиа. Как минимум, король теперь имел удовольствие наблюдать за образованием двух враждебных друг другу фракций при своем дворе, одна из которых образовалась вокруг Ворхэма, Гигли и, таким образом, была про-папской. Другая, условно про-английская, фракция сплотилась вокруг Фокса и Кастеллеси. На фракции разбилась и академическая братия. Сидевший в Англии с 1502 года Полидор Вергил был человеком Кастеллеси, и, с помощью своего покровителя, благоденствовал и преуспевал.

Эразмус, со своей стороны, вольно или невольно оказался в лагере Гигли – по двум причинам. Во-первых, Андреа Аммонио, к которому философ проникся симпатией, обретался в хозяйстве Гигли. Во-вторых, Вергилу Эразмус завидовал до такой степени, что обвинил того заглазно в плагиате – дескать, Вергил украл его идею сборника античных эпиграмм. На самом деле, Вергил свою книгу выпустил до того, как это сделал Эразмус, так что вопрос об отцовстве идеи остается открытым. Но немаловажным фактором для Эразмуса было и то, что Вергил, в свою очередь, ревниво следил за быстрой карьерой Аммонио.

За этой же карьерой пристально присматривал ещё один очень интересный персонаж – «латинский» секретарь короля Пьетро Кармелиано. Вообще, Кармелиано обычно курсировал в более глубоких водах, чем придворная политика. Его ролью были отношения лично между английским королем и дожами Венеции. Собственно, в этой роли он был уже при Ричарде III, но его не очень интересовало имя работодателя. Главное, чтобы тот был королем и платил. Поэтому он продолжал свою работу и при Генри VII, причем оставался настолько в тени, что придворные вряд ли его замечали вообще. Значимость Кармелиано могли оценить только итальянцы, то есть Кастеллеси, Гигли и Аммонио. И вот именно быстрое продвижение Аммонио и обеспокоило Кармелиано. В конце концов, незаменимых людей не бывает, и Кармелиано подозревал, что Аммонио нацелился на его должность.

И тут становится забавно или печально наблюдать за попытками Эразмуса, относящегося, в принципе, с полной индифферентностью к политике, получить деньги и славу в политически сложной ситуации. Дело в том, что философ прибыл в Англию просто-напросто не в тот момент. Свои первые Диалоги он отправил в качестве новогоднего подарка епископу Фоксу. Но придворные высоких рангов всю весну были заняты делами с Филиппом Бургундским и графом Саффолком, и никакой реакции на свой подарок Эразмус не получил. Занят был и Монтжой, через которого философ мог бы передать весточку принцу Гарри, который был так заинтересован в предыдущий визит Эразмуса. Но и сам принц был настолько увлечен Филиппом, что до всего прочего ему не было дела. Тогда Эразмус направился к архиепископу Вархэму, но ему дали понять, что придется выбирать между лагерем Вархэма и лагерем Фокса, и что двурушничества архиепископ не потерпит.

Только Эразмус не был бы Эразмусом, если бы не продолжил попытки, пытаясь буквально подкупить Кармелиано, куря ему фимиам, и не ехидничал бы одновременно по поводу королевского секретаря в компании с Гигли и Аммонио. Мишенью для их насмешек стала «безжизненная латынь» Кармелиано. Вероятно, ученым не пришла в голову простая мысль, что латынь Кармелиано не имела ни малейшего значения для того, чем он на самом деле занимался. И, естественно, они либо искренне не знали, либо в своем высокомерии просмотрели тот факт, что обо всех приватных разговорах значительных и не очень иностранцев при дворе становилось известно практически мгновенно.

В общем, когда Саффолка надежно упрятали в Тауэр, а Филипп, наконец, отплыл навстречу своей судьбе, у короля появилось, чем себя развлечь, когда он просматривал рапорты о грызне в академических кругах пригретых им иностранцев. Впрочем, развлечение развлечением, но у Генри VII на уме был совершенно серьезный проект. И, оценив поведение всех сторон, он поручил написание истории своего королевства Полидору Вергилу.

О качестве и ученой беспристрастности Anglica Historia можно спорить бесконечно, как и о том, был ли иностранец Вергил подходящим человеком для того, что писать историю чужой ему культуры. Тем не менее, совершенно бесспорно то, что работа Вергила стала первой научной работой по истории Англии, до него в количестве ходили только истории легендарные. И длилась эта работа долго. Частично потому, что он действительно пытался докопаться до истин под точками зрений англичан, валлийцев, шотландцев и ирландцев, и частично – из-за политического прессинга времен царствования Генри VIII, во времена которого Вергил даже угодил в тюрьму (откуда вскоре был освобожден).

Разумеется, будучи до мозга костей человеком своего времени, Вергил английских историков-летописцев прошлых столетий не пощадил, что побудило его современников-англичан охарактеризовать Вергила как «that most rascall dogge knave in the worlde», «he had the randsackings of all the Englishe lybraryes, and when he had extracted what he pleased he burnt those famous velome manuscripts, and made himself father to other mens workes». Мог ли ученый действительно опуститься до уничтожения старинных манускриптов и плагиата чужих работ? Думаю, что да, если принять во внимание описанную здесь атмосферу беспощадного соперничества не на жизнь, а насмерть в академических кругах. Вергил вполне мог сделать всё возможное, чтобы уничтожить источники, которые могли бы потом быть использованы его оппонентами.

Впрочем, все эти битвы вокруг Anglica Historia развернулись уже в следующем царствовании, а пока выбор короля страшно разочаровал ученых, находящихся под крылом Гигли. Эразмусу, впрочем, повезло – его нанял итальянский торговец для обучения своих сыновей и сопровождения их в Италию. А вот Аммонио впал в депрессию (к великой радости многих), усугубленную тем, что его кумир покинул Англию. Впрочем, и король развлекался недолго. Очередной приступ деятельности папы Юлиуса ударил в самое чувствительное для него место – в наполненность сундуков казны. Ну, или, по крайней мере, попытался ударить.

Оставьте комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *